СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ РОССИИ

СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ РОССИИ

Тульское Региональное Отделение

Подборка стихотворений РОЩА ПАМЯТИ в журнале ПРИОКСКИЕ ЗОРИ №2 за 2018 год, стр. 178-184


Валерий Савостьянов 

(г.Тула)

 

 

 

РОЩА ПАМЯТИ

 

 

 

 

 

 

 

        

         Наш постоянный автор. Лауреат всероссийской литературной премии «Левша»

им.  Н. С. Лескова

 

                                        

РОЩА ПАМЯТИ

 

В Польше сносят памятники

Великой Отечественной войны.

Информация из СМИ

На вопрос мальчишки, совсем простой,

Непростой ответ у фронтовика:

«Почему рукав пиджака пустой?» —

«Потому что в Польше рука!»

И мальчишка замер, изумлён:

«Деда, расскажи про бои!» —

«Там погиб гвардейский батальон,

Боевые братья мои!

Там, под переправою через Буг,

Кровью пропиталась земля!

Там лежат герои —

И столько рук!!!

Вот бы их сложить в тополя —

Чтобы встала роща над рекой,

Там, где берег бомбами взрыт!

В ней —

Друзьям, навеки нашедшим покой,

Соловьи бы пели навзрыд,

В ней —

Цвели б медалями на сукне

Кителей

Тюльпаны её полян,

В ней —

Сажали б саженцы по весне

Внуки ветеранов спасённых стран…

Не разрушить варварам, не снести б

Эту Рощу Памяти, что на века,

Где зелёной веточкой

Зашелестит

Правая моя рука…»

 

 

ПРАГА И ДРЕЗДЕН

Справка: в стихотворении упоминается фамилия Конев. Маршал И.С. Конев — это главнокомандующий 1-м Украинским фронтом, бравшим Прагу в мае 1945 года. Остальные фамилии — великих художников: они общеизвестны. Кроме, пожалуй, одной: Муха — это фамилия выдающегося чешского художника  

Я был в них недолго, почти что проездом.
Невольно я сравнивал Прагу и Дрезден,
Порой столбенея от недоуменья,
Что нету, увы, никакого сравненья!

Да, Дрезден хорош: в нём Собор, Галерея —
Но всё-таки сколько же в нём новодела!
А древняя Прага казалась мудрее:
Глазами веков прямо в душу глядела!

Я в Прагу влюбился — скажу без утайки!
И то, что спасли её русские танки
И русские «Илы» её не бомбили,
Лишь веские плюсы в любви этой были!

Представьте же: май, купола, базилики —
И павших солдат светоносные лики,
Такие, что впору писать на иконах!
Одну я назвал бы «Святые и Конев»…

А Дрезден? Про это вы знаете сами —
А Дрезден в руинах, сожжён небесами:
Союзное войско, пехоту жалея,
Сожгло, разбомбило его Галерею.

И тысячи жителей мирных сгорели —
А с ними Веласкесы и Рафаэли.
И тысячи беженцев, чаще невинных —
И сам Леонардо? — погибли в руинах.

И тысячи пали от бомб равнодушных —
Конечно, врагов, — но, считай, безоружных,
Желающих плена, как манны небесной.

А вдруг среди них Тициан неизвестный?
А вдруг среди тех, что решили сдаваться,
Ван Дейк, Веронезе, Ватто, Караваджо?

Но в плен их не взяли — теперь «на иконах»
В аду они пишут «крылатых драконов»!
А лётчик, сгубивший Сандро Боттичелли,
Черней всех чертей там
И дьявольской черни! —

Любой его хает, и всяк его судит,
Что прежнего Дрездена больше не будет,
И в нём не бывать — в силу высших законов —
Иконы, подобной «Святые и Конев»…

Из мёртвых колодцев — воды не напиться:
Дай Чехия Дрездену иконописцев,
Дай Прага Германии нового Муху —
Утешить, утишить немецкую муку!

Поскольку иконы, вы знаете сами,
Не пишутся горем одним и слезами,
Не пишутся душ, даже быта уродством —
А пишутся мудростью и благородством,

А пишутся мужеством, великодушьем,
И верой! И братством — славянским оружьем —
Как в Праге в конце боевого похода
Победной весной 45-го года…

                        

МОРАВСКО–ОСТРАВСКИЙ ОРЕШЕК

Верю я, что общую Победу
Чтить наш общий мир не перестал!
И на Праздник в Чехию поеду:
В личный тур — по дедовским местам.

Посещу Моравию, Судеты,
Одру и Карпатский перевал —
Передам поклоны и приветы
Тем краям, где дед мой воевал.

Здесь, в горах, я думаю, пореже
Спесь гремит в победный барабан —
Здесь Моравско–Остравский орешек:
Долго нам он был не по зубам.

Спросят: «Что ты вспомнил это? Кто ты?» —
Тот я, в чьём роду фронтовики,
Знающий, как остравские доты
Здесь косили русские полки.

И не свитки сталинских приказов
Положить хочу я на весы,
А дороги дедовских рассказов,
Вздохов, умолчаний и слезы.

Наших мёртвых не вернуть обратно:
Что им наша спесь и наша лесть?
У весны победной — были пятна!
Что же? — И на солнце пятна есть!..

И когда помянем и отплачем,
То, последний выплеснув елей,
Поблагодарим и неудачи —
Завтрашних побед учителей.

И не попеняем генералам,
Чтя их путь и нимбы их седин, —
Хоть порой, увы, не гениальным! —
Всё же дед вернулся — невредим…

                                  

ПРАЖСКИЙ ХЛЕБ

Не знаю, для чего мне продиктован
Такой сюжет — уж слишком он нелеп
Тем, что так прост —

Как в Праге в продуктовом
Я покупал обычный пражский хлеб.

Добавить нужно, что дешёвый самый
Так вкусен был он, что по вечерам
Мой поздний ужин: с ним, с домашним салом
И с крепким чаем — равен был пирам!

Вы спросите: а что же в рестораны
Ходил я редко? Кроны, что ль, берёг?
Всё просто: реагировали странно
Там иногда на русский говорок.

И навсегда запомнилось, как жарко
Сказала что-то в сторону мою
Официантка, старая пражанка,
На просьбу лишь расшифровать меню…

Но пан седой —

У Свободы солдатом
Он воевал —

Был вежливым со мной:
«Прости: они забыли сорок пятый,
А только помнят шестьдесят восьмой…»

Да ладно, брат: плевать мне на интриги,
Коль по сердцу мне Праги купола
И хлеб её, похожий на ковриги,
Какие в детстве бабушка пекла!

Есть чай пока и даже сала малость —
Всё остальное, право, «се ля ви»…
И долго-долго мне не засыпалось,
И я писал о Праге и любви.

 

В САЛАСПИЛСЕ

Во время оккупации Латвии в фашистском концлагере Саласпилс у советских детей насильственно брали кровь. Ребёнку, ослабевшему и не способному её давать, чтобы не прерывался зловещий, но остродефицитный конвейер крови, — под видом каши предлагали ложку отравы…
Из объяснений экскурсовода

…И прозрачны, трепетны и тонки,
Как весной картофеля ростки,
Забелели детские ручонки,
Детские возникли хохолки.

Закричали рты, — и в каждом слове,
В шелесте срывающихся фраз
Слышалось:
«Верните кровь нам. Крови,
Той, что доктор выкачал из нас!..»

Доктор, и заботливый, и ловкий,
За троих работать успевал:
Шприц вонзая, гладил по головке,
Слабым — кашу ложечкой давал.

Шли в барак отведавшие кашки,
И потом на глиняном полу
Янисы, Володьки и Наташки —
Умирали, скорчившись в углу.

И опять, огромны и бездонны,
В лагерь приходя порожняком,
Отъезжали, булькая, бидоны
С кровью детской, будто с молоком.

Спецкорабль отчаливал от пирса,
Самолёт гружёный вылетал…
Детские могилы Саласпилса,
Сколько вас? Никто не сосчитал.

Встану молча —

Будто к изголовью,
Чувствуя с жестокой простотой:
Кровь детей —
Не смоешь даже кровью,
Даже карой, страшной и святой!

 

 

                                       

 *  *  *

Там, под Бежецком, живёт
Одинокая берёза —
Тётя Тоня, счетовод
Прежде славного колхоза.

Все сосчитаны года —
Их четырежды по двадцать.
И не хочет никуда
Тётя Тоня перебраться.

У неё ведь огород
И родные на погосте,
У неё два раза в год
Из Москвы бывают гости.

Не спеши же, ангелок,
В добрый дом её явиться,
Где на фото, словно Бог,
Мальчик с ромбами в петлицах…

                                ЩЕПОТЬ СОЛИ

Я был рождён во времена,
Когда закончилась война
Победою!
О них шпана
Теперь кричит как о суровых,
Где правил злобный вурдалак.
Не знаю: врут иль было так —
Я помню гордость, а не страх,
И хлеб,
Бесплатный хлеб в столовых.

Уроки кончены, и вот
Туда, где свой, родной народ,
Серёжка в очередь встаёт,
А мы, пока он достоится —
За стол!
И солюшки щепоть
Посыплешь щедро на ломоть:
Как радуются дух и плоть —
Ах, видели б вы наши лица!..

В стране пятнадцати столиц
Таких сегодня нету лиц!
Не зря рекламный русский фриц
Мне предлагает всё и сразу:
Лишь только бы молчал я впредь
О гордости победной, —
Ведь
Я — хлеб, какому не черстветь,
Я — соль та, равная алмазу!..

%d такие блоггеры, как: